Частная луна, частная память

Чудесное всегда случайно

Интервью для журнала WTF? Екатеринбург

Человек и луна

Многие из нас в детстве мечтали достать рукой до неба, смотрели фильмы, в которых герой дарит возлюбленной звезду, верили в волшебство и загадывали желание при виде падающей звезды. Какой была бы Ваша реакция, если бы Вам предоставили возможность спустить настоящую луну с неба и дотронуться до нее? Российский художник Леонид Тишков смог это сделать, воплотив детские мечты многих в реальность, только в его истории луна сама спустилась к мастеру и осталась с ним навсегда. Его проект «Частная Луна» представляет собой инсталляцию, которая не может не натолкнуть на самые романтические мысли и фантазии. Леонид объездил самые разные уголки мира с «Частной луной» — сегодня она в Австрии, а завтра уже в Арктике, и никто не знает, где она окажется в следующий раз, на крыше дома в Париже или с тобой под одним одеялом?

Однако, нам все же удалось узнать место, куда луна спустится в следующий раз, и задать Леониду несколько вопросов:

1. Как бы Вы охарактеризовали настоящее и будущее современного искусства в России?

Так и хочется ответить словами Жванецкого: Нормально, Григорий! Это настоящее. Отлично, Константин! Это будущее. Чем больше будут давить, тем больше художники создадут искренних произведений в противовес системе. Правда, это будет малая часть художников, а другая, основная, я уверен, пойдет на компромиссы и начнет работать в поте лица, обслуживая власть предержащих: капиталистов и хунту. Нас ждет парад аттракционов. Искусству отводят уютное место в системе развлечений. Наше общество становится все более буржуазным, а буржуй, он, как известно, любит власть, армию, церковь, все то, что не раскачивает лодку. И если ты поспоришь с капитаном – тебя бросят за борт, как Муму. Но в целом, все нормально, Григорий, главное для современного человека не искусство, а жизнь: пища, жилье, продолжение рода, экология и патриотизм. Искусство потребляется обществом в виде дизайна во всех его видах, да и само искусство сливается в экстазе с дизайном. Немного скучно для умных людей, но зато весело для большинства и неопасно для верующих. Времена, когда музей называли храмом, прошли, писатели и художники уже не пророки, а обычные прихожане. Так что осваивайте ремесла, молодые художники, такие как чеканка, финифть, бисероплетение, резьба по дереву, шитье флагов и рукавиц.

2. Отношение к современному искусству в общем, и к Вашему проекту, в частности, различно в разных странах? Есть что отметить?

Не думаю, что надо делить человечество на места обитания. Искусство, как часть культуры – это универсальный язык, объединяющий людей, поэтому все, кто любит и понимает искусство, живут на Земле, а не в национальных квартирах. Конечно, в тех обществах, где с детства прививается любовь к красоте, воспитывается вкус к новому, где много музеев и культурных институций, там художнику проще обрести контакт и понимание людей. Как художник, я работаю с поэтическими образами и архетипами, рассказываю о вечном, поднимаю онтологические проблемы, а они одинаковы у каждого человека, независимо от цвета кожи и языка. Есть, правда, культурные традиции, они важны для восприятия искусства. Так мой проект «Частная луна» нашел огромный отклик в государстве Тайвань, в китайской традиции Луна очень много значит, она больше, чем небесное тело, она неисчерпаемая тема для вдохновения. Только что открывшаяся в Художественном музее Каосюня выставка «Путешествие частной луны на Формозу» идет с огромным успехом. А три года назад в австрийском Линце было очень много людей, которые по моей просьбе и Центра современного искусства выставляли «Частную луну» как out-door инсталляцию. В течение шести месяцев она посетила более сорока мест. Отмечу высокую инициативу австрийцев и стремление включиться в проект персонально. В Красноярске так не получилось, хотя задумывалась похожая история. Во Львове сейчас путешествует луна. Ау, где вы, луна? Где вы теперь и кто вам целует пальцы?


3. Вы написали — «Right now I am building a new light installation for the museum in Siberia, Chukotka, at the most eastern and northern edge of Russia» — почему Вы выбрали это место?

Поступило приглашение от Центра современной культуры «Гараж» принять участие в проекте «Очарованный странник» в музее города Анадыря, который откроется в феврале. Меня увлекла идея молодого куратора Андрея Мизиано принести частичку своей души на окраину мира. Но если честно, это нам, живущим в Москве, кажется, что все остальное на окраине. А это совсем не так! В Екатеринбурге только что прошла грандиозная Индустриальная биеннале современного искусства, уже вторая по счету, она уникальна и о ней знают во всем мире. Считаю свое приглашение на неё большой честью. Красноярская музейная биеннале каждый раз удивляет, на нее приезжают художники с мировыми именами. С луной путешествовал а Арктику, вокруг Шпицбергена, севернее нет земли. Люди живут везде, а искусство – важная часть духовной жизни людей, поэтому и на Чукотке «будут яблони цвести». Поэтому, если вернуться к первому вопросу, то все будет нормально с искусством, главное быть живым. И быть реалистами — требовать невозможного!

Интервью: Богдан Юкин  для  eastvillage magazine

Субботин-Пермяк

По следам художника Субботина (Пермяка) из Кудымкора

Это история о человеке-мифе — художнике Петре Ивановиче Субботине. Он родился в 1886 году в городе Кудымкоре (сегодня Кудымкар, поселок в Пермской области) и умер в 1923 году в Перми в возрасте 37 лет, но прожил эти годы с небывалым ускорением, позволившем ему воплотить в реальность практически все мечты поколения идеалистов — тех, кого называют авангардистами, футуристами, революционерами, утопистами и так далее.
Он окончил Строгановское училище вместе с Марком Шагалом, недолго пробыв в Москве, уехал в Пермь делать мечты явью, а именно — передавать искусство народу, открывая школы и мастерские. Открыл и краеведческий музей, где впервые начал собирать предметы народного творчества, показывая их наряду со своими картинами и деревянной скульптурой. Писал трактаты и статьи, собирая вокруг себя учеников и единомышленников. Сам выпустил шесть альбомов «Набойка Пермского края». Основал Коми-пермяцкий драматический театр. Наезжая в Кунгур и Кудымкор, и там создавал мастерские, художественные школы…


Все это можно увидеть в проекте «Кудымкор — локомотив будущего». Но выставка не исчерпывается необычайным и красочным творчеством Субботина — куратор проекта Екатерина Деготь пригласила художника Леонида Тишкова для совершения настоящего волшебства: ему надо было оживить Субботина, ввести его в наш, современный контекст. Этот мост между прошлым и будущим Тишков, которому не занимать опыта в процессах «оживления» своих персонажей — даблоидов и водолазов, — построил в виде художественного альбома. Как рассказал в интервью художник, его не остановило ни то, что он ничего не знал раньше о Субботине, ни то, что надо уезжать в незнакомый Кудымкар.


«Я художник-интуитивист, художник-визионер, художник, работающий на гране озарения. Если совершенно невыполнимая задача ставится передо мною, я уповаю на чудо, и оно приходит, как и в этой истории», — говорит Тишков.

— Леня, тем не менее, почему вдруг выбор пал на тебя, вас же ничего не связывает с Субботиным.

— Это предложение — принять участие в проекте, посвященном художнику Петру Субботину, — было для меня абсолютно неожиданным. Позвонила искусствовед Екатерина Деготь и пригласила в проект. Потом я в пресс-релизе прочитал, что придерживаюсь похожих с Пермяком взглядов, что, конечно, мне лестно, потому что я абсолютно влюблен в этого художника.


— Значит, тебя пригласили, и вы сразу уехали в Кудымкар, где ты ни разу не был.


— Мы отправились с Екатериной Деготь в путешествие, оно длилось почти год, даже полтора. Прилетели в Пермь, Екатерина осталась в Пермском художественном музее работать с архивами. Меня отправили в глухие места, на родину Пермяка, в Кудымкар — это городское поселение, оно стоит в лесу, везде елки, холмы. Поехали на «Волге», ехали долго — болота, суровая тайга, был дождь, сыро, холодно, и я думал: куда я еду, что меня ждет… В местном краеведческом музее меня встретили замечательные женщины, усадили чай пить, есть пельмени и пирожки всякие, и начали так рассказывать, как будто Петр Иванович только что здесь был и просто вышел. Картины его висят в большом зале, видимо, где собрания проходили, там, по центру, — сцена, закрытая тканью, вокруг висели его ранние работы, а на сцене стоял стол с самоваром, потому что на картине у Пермяка было изображено чаепитие.


— Что тебя поразило в его работах?


— Меня поразили даже не картины, а все вокруг, смесь этнографии и авангарда, смесь домашнего, личного отношения к этому художнику и присутствие духа времени. В этом музее были не только картины, там были предметы народного быта, зал разведчика Кузнецова — и, представляешь, его родители жили на той же улице, где я жил в детстве, через два дома, в деревне Нижние Серги. Я помню табличку на доме, что здесь родился и жил разведчик Кузнецов, и вдруг в этом музее я вижу посвященный ему зал. И это не единственное совпадение в моей биографии и в этой истории с Петром Субботиным. Например, у меня была выставка в Государственном центре современного искусства, в доме Поленова на Зоологической, и тут я узнаю, что именно там работал Субботин в Народном театре, который там находился до революции.


— Получается, что были картины и некоторые совпадения в биографиях…


— Но и это было не все. В музее мною были обнаружены фотографии, целая коробка контролек со стеклянных негативов, которые были сделаны во время экспедиции в 30-е годы, когда ездили и снимали, как хорошо жилось коми-пермякам. На этих снимках музей — еще до пожара и там все — как было при Субботине, целый зал изделий из металла, кости, бересты, отдельные залы народных промыслов, кушаки, набойки — ткань и другие вещи, там были даже детские игрушки, и все перемешано с картинами и плакатами Субботина. И именно там я увидел, что рядом с одной из его картин висит деревянная скульптура-барельеф архангела Михаила, то есть он первым осознал художественное значение пермской деревянной скульптуры, которую после начал собирать и пропагандировать Серебренников.


— Когда ты понял, что ты будешь делать в этом проекте?


— Чтобы лучше его представить, я попросился переночевать в доме Субботина, в музее, где он жил. Этот дом очень напоминает дом, в котором я родился и жил. Задний двор, сарай, где были найдены эскизы, которые там просто гнили. Мне Жанна Надымова, сотрудница музея, натопила печку, принесли одеяло и выписанные от руки его тексты. Я остался один на ночь в этом доме, они меня там закрыли. Печка грела мне бок, а утром сквозь тюлевые занавески пробился утренний свет, и душа Петра Ивановича присутствовала там полностью, он позволил мне рассказать историю его жизни, и я понял, что должен рассказать ее в виде альбома.

— И сколько ты рисовал альбом?

— Потом меня откомандировали в Кунгур со словами: раз уж ты — Петр Иванович, давай туда. Я же действительно стал копировать его фотографии, полностью научился расписываться, как он, я даже волосы отрастил на его манер. В Кунгуре мне показали его художественную школу — это здание невероятно огромное, но сколько туда ехать! А он ездил — зимой на санях с лошадью, летом сплавлялся на пароходе... Я представил, какая это была самоотверженность: ему нужно было из Перми в Кунгур, оттуда — в Кудымкор, и по несколько раз в год; он закупал бумагу и краски, встречался с учениками, агитировал за искусство. Из Кунгура я вернулся в Москву, пространством и временем наполненный.


— Меня больше всего тронул в твоем альбоме эпизод встречи Субботина с Хлебниковым и то, что Хлебников сделал его Председателем земного шара.


— Я, когда решил нарисовать первый лист, то почему-то сразу понял, что он встречался с Велимиром Хлебниковым. Ведь Хлебников очень интересовался народным искусством, шаманизмом, Уралом, а Петр мог ему рассказать о мифологии, народных истоках того творчества и о языке — он же знал коми-пермяцкий язык. И произошла эта встреча благодаря поэту Василию Каменскому, который был не только другом Субботина, но и дальним родственником его жены. И, когда Субботин учился в Строгановке, Каменский жил в Москве, у него даже есть тексты и стихи где упоминается Субботин. Это была одна тусовка, период перехода к авангарду, и Хлебников, Малевич — они начинают высказывать идеи про движение искусства в массы, что оно должно быть бесплатным, про открытие доступных домов искусства.


— Мне кажется эти идеи витали в воздухе, такой был дух времени, — их же многие высказывали, не только Малевич и Хлебников?


— Это была царская Россия, все только созревало. Нам сейчас кажется, что это было повсеместно, но это были из ряда вон выходящие вещи, скандал. Только после революции эти идеи стали государственными, был невероятный подъем, и Субботин был вовлечен в это, он мог уехать за границу, в Париж, а он уезжает в 1918 году в Кудымкор, где голод и холод, и начинает там воплощать эту утопию.


— Когда ты об этом так увлеченно рассказываешь, все кажется романтично-идеальным, но ты сам упомянул, что потом все было предано забвению. Тебе не казалось, что его отъезд и такое стремление слиться с народом были не столько художественной задачей, сколько одержимостью миссионерством?


— Мне кажется, сытые обеды и богатые художники — вот погибель и погибшие души. Художник должен быть пророком, потому что он видит то, чего не видят многие, и он должен это донести через невзгоды, потери, через побивание камнями. Искусство как таковое идеалистично по своей природе. Субботин много работал, сочинял трактаты, переписывал книги, резал гравюры, печатал, он сделал около десяти выпусков альбомов пермяцких набоек. Сама его жизнь является произведением искусства. Современность принесла нам понимание того, что жизнь художника зачастую есть художественный акт! Ив Кляйн (французский живописец, работал в жанре минимализма) с его прыжками из окон или занятиями дзюдо так же значительны, как и его картины, и тоже являются произведением искусства.

— То есть ты предлагаешь рассматривать Субботина, родившегося при царской России и умершего при советской власти, как современного, актуального художника?


— Если мы будем рассматривать именно в этом контексте, то Петр Иванович Субботин окажется очень цельной фигурой художника ХХ го века, вся жизнь его является художественной акцией, посвященной искусству. Он, как и Хлебников, превратил собственную жизнь в утопическую мечту. И, конечно, у меня нет сомнений, что Хлебников сделал его Председателем земного шара. Он же был прекрасный, и подпись у него была удивительная!
— Я завидую этой судьбе. Его судьба прекраснее и возвышеннее, чем, например, судьба его коллеги Марка Шагала, который закончил как буржуазный исписавшийся художник. Он начинал жизнь в искусстве вместе с Субботиным, но можем ли мы назвать его судьбу более счастливой, удивительной, и в конечном счете — художественной? Есть высказывание Ван Гога, что нет более художественного, чем любить людей. Шагал ведь тоже получил мандат по делам искусств и поехал в Витебск, но сдался, сбежал в Париж, где не написал больше ничего хорошего, он стал стилизатором, полюбил деньги и все переживал, что дешево продает свои картины... Художник же существует в другом пространстве и в нелинейном времени, его биографию надо рассматривать не с точки зрения того, как надо жить в мире обыкновенных людей, а с точки зрения надмирной судьбы — и тогда судьба Казимира Малевича удивительна удачно сложилась, Филонова — просто прекрасно, хотя, да, его пинали, морили голодом в блокаду — но надо рассматривать их судьбы с позиции идеального. И тогда ты поймешь, что это — фантастические удачи.


— Как ты считаешь, сегодня возможно вернуться к идеям Субботина и воплотить их?


— Мы должны воплотить идеи Пермяка. Я понимаю, это трудно сейчас. Тогда было другое время, у Субботина был мандат, он же не просто так поехал — это была государственная политика, ему должны были дать лучшее здание, было финансирование. Конечно, хотелось бы с ним увидеться, поговорить о его жизни и творчестве! Это невозможно на первый взгляд. Но, если вспомнить философа Николая Федорова, который писал, что все мы должны сделать что-нибудь, чтобы воскресить своих отцов, то я все сделал, чтобы воскресить Петра Ивановича Субботина, и он воскрес, он вернулся. Он превращается в лучезарное тело, и оно составлено из его картин, рисунков, слов, из того, что он делал, и это счастье теперь для нас, что мы с ним общаемся.


— После такого погружения в образ ты не захотел в Кудымкаре остаться?


— Нет, не захотел, но вот, смотри. (Показывает объявление о встрече в Нижнесергинской районной библиотеке с «художником, путешественником и нашим земляком Леонидом Тишковым»), это благодарственное письмо, там есть полочка с моими книжками. Везде, во всем мире, эстетическое чувство людей одинаково, и, если ты будешь приходить с открытым сердцем, тебя примут, поцелуют, скажут спасибо, хоть ты и будешь самым актуальным художником. Искусство возможно везде и всюду, я говорю не просто так, у меня есть опыт: Ярославль, Норильск, Ижевск, Тула — я делал в этих городах выставки, на которые приходили люди и понимали меня. Все возможно, даже если получаешь негативный опыт. У меня был случай недавно на Красноярской биеннале — похитили всю инсталляцию «Белые пятна памяти», я развесил на пустынном острове сушиться белье, которое там же собрал, а на следующий день все украли, вместе с палками и веревками. Но мы все равно должны туда возвращаться и снова возводить храмы искусства.

Беседовала Ирина САМИНСКАЯ
18.01.2010

ПЁТР ИВАНОВИЧ СУББОТИН-ПЕРМЯК СЫН КОМИ– НАРОДА, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗЕМНОГО ШАРА И ПЕРВЫЙ ЭТНОФУТУРИСТ

Образ снега

Ваше искусство – вывязанное из «махориков», сложенное из соли, пуговиц, перышек, бисера и блесток – это архив Вашей памяти, в котором бережно собраны Ваши детские воспоминания и сны.

Возвращение в детство невозможно, как невозможно вернуть ушедшее время. К тому же сама память отказывает мне в детализации прошлого. У меня совсем короткая память, я ничего не помню из моего детства. Только вспышки образов, тени и ощущение чего-то чудесного. Мне все время хочется вспомнить больше, но там – пустота. И тогда на помощь приходит вымысел. Поэтому я домысливаю свое детство в идеальной, сказочной форме. Возникает модель прошлого, целиком сотканная из нитей мифа. Этот миф кажется иррациональным. Все в детстве было не так, как сейчас в опосредованном бытовании взрослого. Поэтому детство сродни искусству, как иррациональному занятию. Обращаясь к ветхому, отжившему, брошенному, я нахожу в нем явственное присутствие жизни. Так в сухом листе скрыт образ цветущего дерева, а за отрезанным серпиком ногтя виден человек. Я храню вещи своих родителей и свои детские одежды - алый пионерский галстук, шапку с надорванным ухом, елочные игрушки. Для чего я это делаю? Не могу складно объяснить, но вряд ли когда-нибудь расстанусь с ковриком «Три медведя», что когда-то висел над моей детской кроватью. И остается сидеть на диване под этим ковриком и «Только детские книги читать, // Только детские думы лелеять, // Все большое далеко развеять, // Из глубокой печали восстать».

В своих работах Вы часто обращаетесь к образу снега. А что он для Вас значит?

Образ снега – самая сильная «вспышка» в памяти, когда я пытаюсь вспомнить свое детство. Я родился в маленьком городке на Урале, зимы там продолжительные и снежные. Огромный замерзший пруд за огородом, сияющие от лунного света сугробы, невозможность выйти из дома, потому что двери завалил ночной снегопад, февральская пурга, отмороженные уши, заводской гудок ранним темным утром – дети могут не идти в школу, слишком холодно. Но уже днем, выходя на улицу, радуешься огромному количеству снега, все вокруг как будто приподнято снегом, – дома, машины, собаки, жители, как будто все люди вдруг получили ангелическую сущность, временное легковесие; под их ногами поет снег, восторженно и нежно, вознося прохожих на небольшую, но все же высоту. Снег – это овеществленная поэзия, и нас примиряет с тем, что мир – иллюзия, созданная нашим воображением. Вот сейчас все предметы белы, припорошенные легким слегка влажным снегом, их как бы нет, они все исчезли, но мы узнаем их абрис, как поэтическую сущность. Так поэзия сама спускается к нам с неба, кружась снежинками, хлопьями, снежной крупой. Снег – слово, содержащее сон, негу, ген. Уснуть в снегу, в сугробе, как в огромной снежной матке, это очень русская смерть, испытать негу небытия, хотя бы на короткое время. Снежный ген – один из наших редких северных генов, он останется в наших ледяных останках, когда их найдут по весне среди внезапно вспыхнувших подснежников. Но кроме мягкого теплого снега, пушистых хлопьев, есть грозный острый ледяной ветер, метель, отчаянная сила, сбивающая прохожего с ног. Это – открытое пространство, сметенное, покрытое застругами, голубыми пятнами льдинок, и на этом пространстве видна отчетливая черная черточка – человек, уходящий за горизонт. Явственность человеческого одиночества проявлена в снежном пейзаже.

Обе Ваши работы, представленные на выставке, - это «снежные» пейзажи. Но только в одном случае – это пейзаж Вашего детства, а в другом – пейзаж, переживаемый взрослым человеком. Что изменилось?

Оба пейзажа из того блаженного времени, но один («Сольвейг») о вступлении на лыжню жизни, как одиноком путешествии, начавшемся еще в детстве. А второй («Снежный ангел») – о конце этого путешествия под названием «жизнь». Хотя возникли эти работы в другом порядке – сначала «Ангел» в 1998, потом «Сольвейг» в 2004. Но пейзаж там один – пространство, заполненное белым снегом, только расположение героя, взгляда – разное. Но и там, и там – горы, озеро, небо, снег. В «Сольвейг» пространство развернуто, взгляд – откуда-то сверху. В одном месте на видео в соляной лунке на секунду появляется глаз – это я сегодняшний смотрю на меня тогдашнего, маленького шерстяного мальчика, идущего по берегу замерзшего озера, не просто идущего, а прокладывающего лыжню по целине, как когда-то это делал мой отец – учитель географии и физкультуры. В «Снежном ангеле» – уже без лыж, в тяжелых валенках, ватнике и шапке, взрослый «я» поднимаюсь на гору. Лыжи остались где-то в долине, вместо них – самодельные крылья. Гора – та самая гора, под которой я жил, все детство я играл на этой горе, на ней же играла моя мать, когда была девочкой. Эта гора под именем Кукан удивительна, она похожа на пирамиду. Летом на вершине – серые огромные камни, чистая трава, вся в колокольчиках и дикой гвоздике, весной – в подснежниках, зимой покрыта ровной белой шапкой пушистого снега.

С чего начался Ваш проект «Сольвейг»? Со сказки, которую Вы любите с детства или со слова «соль»?

Каждую инсталляцию я вижу как поэтический текст, содержащий метафору, мысль в ней выражается в рифмованных образах, неожиданных столкновениях смыслов. «Сольвейг» – слово, внутри которого содержится «соль». И поэтому все подчинилось этому – видео «небесных узоров» сделано при помощи соли. Но первично у меня была мечта каким-то образом воссоздать морозные узоры-цветы на стекле, которые я помню с детства. Это одна из тех «вспышек-образов», что остались в моей памяти. Я взял для этого мелкую кристаллическую соль, стал снимать через стекло. После этого пришла рифма к соли – Сольвейг. «Сольвейг! Ты прибежала на лыжах ко мне», – это Блок, он напомнил мне, что когда-то я все время катался на лыжах по берегу озера, под горами. И в руки легла удивительная музыка Грига из оперы «Пер Гюнт». И все рифмуется на слово «соль». И очень соль похожа на снег.

Ваш «Снежный ангел» – в ватнике, валенках и ушанке - очень трогательный и романтичный. Однако, несмотря на его чисто русское облачение и снежный пейзаж, он напомнил мне грустную легенду об Икаре. Но чем заканчивается история Вашего «Снежного ангела»? Чудо свершилось, и он полетел?

Одет я в обычную одежду обитателей моей родины, именно так я и одевался зимой – огромные валенки, штаны, напяленные на раструбы валенок, шапка с ушами, ватник или «телогрейка», так он зовется. Я специально не одевался, взял все, что у меня висело в сарае, что-то мое, что-то моих братьев, отца. Шапка моя, детская. Рукавицы связаны матерью, обшитые, чтобы не мокли и не продувались зимним ветром. Обычный местный прикид. Главное в этом коротком фильме – сопереживание полета, самого полета там нет. Есть восхождение, прыжок и падение. Очень долгое восхождение, по глубокому снегу, на гору моего детства, потом – прыжок, скорее падение в белую бездну, не полет, а именно падение, ироническое падение. Полететь не получилось, но это не важно, ангел уходит, исчезает в белой пустоте, оглянувшись перед исчезновением. Фраза «Взгляни на дом свой, ангел» (“Look homeward, Angel”) из стихотворения английского поэта 17 века Джона Мильтона стала для меня даже названием выставки, посвященной дому, матери, памяти. Последний эпизод – самый важный, я даже сделал вариант фильма – взял последнюю минуту и замедлил ее до 6 минут, мы видим спину уходящего ангела, припорошенную снегом, и валенки, утопающие в снегу, как в облаках, и медленное исчезновение его (меня) за стеной падающего снега. Бесконечная стена снега, бесконечный путь человека к вершине как невозможное возращение в детство. Снег, растворяющий окружающий мир, снег и холод, замершие крылья, сделанные дома заботливыми женскими руками, украшенные бисером и блестками. И последний взгляд на дом свой, на детство, на жизнь, перед тем как исчезнуть навсегда в снежной бездне вечности.


Интервью из каталога "Метель", изданного к выставке "Метель" в ГЦСИ "Арсенал", Нижний Новгород, 2011

PLAYING THE CITY II

Интервью для проекта Playing the City II
Matthias Ulrich - Леонид Тишков
1)

Общественное пространство – зона борьбы различных интересов. Michel der Certeau описывает общественное пространство как результат происходящих внутри него процессов. Почему важным оказывается то обстоятельство, что искусство включается в эту борьбу и в эти процессы и какие победы оно в этой связи может одержать?

Искусство воображает утопии, строит модели миров, раскачивает устоявшиеся связи, создавая предпосылки для сбоев общественных концептов, тем самым открывает новые пути развития общества. Художник своим отстраненным взглядом видит иное, что похоронено под плотным слоем господствующей идеологии. Видеть скрытое, обращать внимание на мелкое и несущественное, извлекать крупицы поэзии из гор мусора, возвращаться на истоптанные поля и ломать невидимые стены - этим владеют художники и поэты, а они - тоже часть общества. И не самая последняя часть, хотя государство загоняет искусство в резервации, как это происходит сейчас в России.

2)

Saskia Sassen различает публичное пространство и пространство, доступное широкой публике. Какие ожидания ты лично связываешь с публичным пространством? Древняя Агора или современный торговый центр?

Искусство может существовать везде, - в капле воды фонтана на площади, в белом зале кунстхалле, в торговом центре или на крыше моей мастерской. Но это существование равносильно существованию искусства на Сатурне, пока на него не откликнется сердце зрителя, и оно поселится в его памяти, где-то на уровне химических реакций. Публичное пространство всего лишь место и повод обратиться один на один к одному единственному человеку, стоящему напротив меня.

3)

В последние несколько лет говорят о “социальном повороте” в искусстве. Подразумевают под этим социальные процессы и те изменения, которые они претерпевают через (благодаря) вмешательству искусства. Насколько ты ассоциируешь свое искусство с этим “социальным поворотом”

Такой поворот был обозначен еще в начале 20 века в революционной России - "Искусство в жизнь", лозунг Владимира Татлина был заявлен им в те времена. Он требовал предоставить искусству активное участие в жизнестроительной деятельности - в политике, экономике, технике, науке, производстве. Одна из первых в мире мобильных скульптур была "Памятник III Интернационалу", она и строилась "всем миром", как массовая акция или перформанс, а 1925 году она как изоустановка передвигалась по Ленинграду, украшенная лозунгами утопического характера, а художник выступал тогда как "инициативная единица". Модель "Летишкова", созданная мной при помощи шведских мастеров в Стокгольме в 1998 году по типу "Летатлина", театральный перформанс в Центре современного искусства Фаргфабрикен в том же году, в котором участвовали около 40 актеров, основывались на татлинских идеях сочетания безграничного научно-технического прогресса, направленного на благо людей с естественным "природным" образом жизни. В моем случае эти идеи были подвергнуты ревизии, но поэтическо-утопическая составляющая оставалась неизменной.

4)

Согласно Jacques Ranciere искусство обладает некими “освободительными” границами, внутри которых зритель может использовать собственное творческое воображение. “Поделенная” творческая энергия между зрителем и художником, как в интерактивных работах, могла бы открыть новые художественные возможности. Не сделает ли это со временем роль художника избыточной (в смысле ненужной)

Любое произведение искусства обладает зарядом энергии создателя, впечатляясь картиной или скульптурой даже давно умершего художника, мы получаем эти заряды. Может новое искусство с включением в себя опытов театра, кино и медиа, обладает большей возможностью по трансляции таких энергий. Современная индустрия развлечений предлагает нам фигуру "аниматора", который "зажигает" инертную группу людей, ожидающих развлечений. Этот опыт используется современным искусством, предлагая обществу, кроме мастеровых, еще и фигуру художника - "клоуна". Но главное заключено в качестве креативной энергии, которой обладает художник. В чем ее смысл, в чем ее положительное значение, как она действует на "пассивную единицу" - зрителя, меняя ее энергетические полюса. Поэтому будущее без художников немыслимо, скорее их будет больше, но они будут не так заметны. Искусство ( в целом творчество) становится все более демократичным, свободным, обладающим гуманистическим зарядом, благодаря образованию, коммуникациям и доступности средств производства.

5)

Какое значение имеет для тебя искусство, которое требует привлечения усилий других художников или не художников – то есть публики?

Искусство как открытая система всегда привлекала меня, еще в начале 90-х годов проект "Даблоиды" включал в себя работу с детьми-инвалидами, в начале 2000-х вместе с несколькими художниками и музыкантами были осуществлены акции-выставки на крыше моей мастерской, объединенные не только местом, но и общими идеями искусства как территории свободы.
Если рынок искусства диктует нам правила супермаркета - узнаваемость стиля, повторяемость имени, бесконечное самоцитирование, то работая совместно с другими авторами ( часто это могут быть непрофессионалы) я получаю не только новый непредсказуемый продукт, но и настоящее вдохновение, не теряя самости.

6)

Какой опыт ты получил, работая над предыдущими проектами, которые требуют активного участия публики в производстве и реализации?

Самый последний крупный проект - это перформанс "Фабрика даблоидов", который был осуществлен в Екатеринбурге на Свердловском Камвольном комбинате при поддержке Уральского филиала Государственного центра современного искусства. Пустовавший цех был оборудован для производства Даблоидов (объект-клише, с которым я работаю уже двадцать лет), для этого были наняты уволенные с этого комбината работники. Я платил им среднюю дневную заработную плату, которую они получали до своего увольнения. По моим выкройкам и указаниям около десяти человек, а также к ним могли присоединиться любой человек из публики, в течение пяти дней создали несколько десятков объектов. Сейчас эта общественная акция существует в виде инсталляции с видео и высказываниями участников, которые заявлены как участники перформанса, т.е. - художники. Таким образом в этом проекте мной реализована идея "Искусство в жизнь", где художник, обладая возможностью поделиться своей креативностью, средствами производства и деньгами нанимает безработных для занятий искусством, основываясь на их профессиональных навыках. Таким образом, художник не только обменивается энергией с публикой, он выступает социально ответственным членом общества, превращая изначально бессмысленный акт творчества художника в радикальный общественный жест.

7)

В рамках интерактивных художественных практик можно различить “исполнителя” и “помощников”. Искусство как идея и результат социальной работы?

Возвращаясь к Татлину, я называю художника "инициативная единица", он "поднимает волну", он, конечно, выступает лидером во временном сообществе некой художественной практики. Куратор - комиссар или политрук, как в Советской армии, это фигура "помощника". Она нужна как переводчик для глухонемого художника, "толмач", объясняющий публике его действия. Испонителем может быть сам художник, генерирующий идею, а может им и не быть!. Так в моем проекте "Частная луна" я запускаю небесное тело в автономное путешествие и оно передается из рук в руки теми желающими и завороженными зрителями-участниками в течение установленного промежутка времени. Они получают объект и сами строят инсталляцию, погружая его в среду обитания. В этой истории важна поэзия, она овеществлена в виде спустившейся с неба луны, в этом случае - месяца. Все участники акции a priori чувствуют это, так как решили принять луну. Как и где, в каком ракурсе, что они переживают, когда получают объект, каким образом они взимодействуют с ним, - все это часть этого проекта. "Частная луна" - это поэзия в действии, внедрение в наше разрозненное сообщество утопических объединительных идей. Я заявляю - поэзия меняет мир к лучшему!

8)

Jean-Luc Nancy критикует общество в его “общем (совместном) существовании”, которое свяывает с квази-религиозной идентичностью. Борис Гройс утверждает, что плюрализм формирует и определяет сущность интерактивных художественных практик. В чем на сегодняшний момент состоит суть всех художественных объединений, совместной работы, коллективных практик – помимо успешной коммуникации внутри художественной сиситемы?
У нас нет недостатка в коммуникации, у нас ее избыток, но нам недостает творчества! Нам не хватает сопротивления настоящему! Искусство должно быть полем свободы, где художники своим воображением, с поэтическим безкорыстием и ответственностью перед будущим строят воздушные замки новой земли, где будут жить новые люди, без религиозных шор, национальных предрассудков и государственных границ. Поэтому сегодняшний опыт внутри интернациональной художественной системы может использоваться в будущем для всего человечества.

9)

Многое в интерактивном искусстве отсылает к хэппенингу или театру. Один из этих дискурсов, который берет начало в 1920-е гг. в Советском союзе, а именно “невидимый театр”, резко обнаружил разделение (разрыв) между актером и зрителем. Как складываются твои отношения (и твоего искусства) с театром

Некоторые мои театральные перформансы заканчиваются тем, что декорации и объекты остаются в виде инсталляции в выставочном зале. Зрители, заходя в зал, уже не видят никакого действия, входя на территорию отыгранной пьесы, иногда взаимодействуют с предметами, которые трогают, играют с ними, фотографируются, тем самым становясь частью инсталляции.
Но меня больше интересуют длительные отношения со зрителем, он должен и после свидания с моим искусством каким-то образом продолжить играть по правила заданной мной истории. Так группа молодых людей в 2006 году создала сообщество для производства даблоидов своими силами, без моего вмешательства: около пятидесяти человек собралось на набережной Москвы-реки и прилюдно занялась изготовлением даблоидов, а после запустило огромный Даблоид в небо, наполним его шарами с гелием. Я был приглашен на эту акцию как наблюдатель, не более того. Быть сторонним наблюдателем своего собственного мира - это настоящая привилегия!

10)Насколько важно для тебя воздействовать при помощи искусства на поведение других? Из каких ожиданий публики ты обычно исходишь?
Ни в коем случае я не могу брать на себя роль диктатора! В этом есть насилие, я же предпочитаю, чтобы все было освещено любовью. Только любовь делает наш мир возможным, только она создает искусство и оправдывает его существование. И мои зрители - это люди, нуждающиеся в любви. То есть все, кто живет на нашей Земле!


Леонид Тишков 2010

Copyright: SCHIRN Kunsthalle 2010

Леонид Тишков, возвышающийся над Чертановом

http://www.openspace.ru/art/projects/8432/details/15909/